Никто не знал и не ведал среди окружавших Ивана Исаева людей, что именно в марте, почувствовав недоброе, отец его Егор вызвал через почтовых голубей своего фронтового друга Виктора и сына Ивана. Тогда Иван не знал, что Егор - его отец. И вот так сложилось, что ровно сорок шесть лет спустя, все так же в марте, сам Иван Исаев оказался на грани жизни и смерти. Никто конечно не знал, что Егор Исаев прожил после марта еще целых шесть месяцев и умер в конце сентября. Тут судьба распорядилась по-другому. Иван, не приходя в сознание, прожил еще четыре месяца. Вначале теплилась надежда, и Оксана не отходила от него две недели. Потом Силины все же уговорили ее ехать в Воронеж, заселять квартиру, получать контейнер, прописываться, устраивать детей.
Пенсионные деньги Ивана были так же переведены в Воронеж, и тут хлопот было не мало. Силины оказались настоящими преданны-
ми друзьями и воспринимали горе Оксаны и ее детей, как свое. Если бы не они - было бы очень плохо. Очень сильно помогал своей новой матери Андрейка. Он долго не мог называть ее «мамой», но однажды, когда Оксана совсем пала духом и горько плакала, закрывшись в квартире Силиных на кухне, Андрейке так стало жалко ее, что он прижался к рыдающей женщине и, сам еле сдерживаясь, начал успокаивать, не замечая, что называет ее матерью:
- Ну успокойся же, мамочка, может, и не умрет. Он сильный, одолеет, не плач только, а то Оксана вон уже извелась, и Егорка заикаться сильнее стал. Не плач, мамка, не надо, проживем. Вот на нас с Оксаной пенсию получать будем, выживем.
- Ты еще маленький, не понимаешь, а мне врач сказал, да я и сама знаю, что дальше воспаление легких пойдет, а там и конец близок, - почти причитая, говорила Оксана, - а вы не беспокойтесь, проживем как-нибудь, в Воронеже я вас уже всех прописала, там наши вещи в квартире навалом правда лежат. Надо бы кому-нибудь туда все же ехать и жить, но кто поедет - некому.
И все-таки опять выручили Силины. Нина Сергеевна взяла отпуск и увезла в Воронеж Андрейку и Оксану. Оттуда позвонила, что все в порядке, на детей начали поступать пенсионные деньги.
Силин без конца был в части, и все заботы по дому взяла на себя Варвара. «Варенька», - так звали ее все, - оказалась очень толковой и трудолюбивой девочкой: готовила, стирала и, не смотря на это, училась на «хорошо» и «отлично». Оксану уже не пускали в госпиталь, понимая всю бесполезность ее пребывания там, но она все ходила и ходила.
Все ждали развязки, но когда в одно обыкновенное августовское утро, около восьми часов, позвонили из госпиталя и сказали, что майор Исаев скончался в два часа ночи - это было как гром спели ясного неба. Силин готовившийся ехать на работу вывел Оксану в коридор и строго почти в приказной форме, сказал:
- Все мы любили Ивана, один Бог знает, как, но я приказываю тебе: ради детей, ради Егорки, возьми себя в руки, не смей голосить, реветь по-бабьи, не смей! Пусть дети пока не знают. Давай лучше решать, где хоронить будем?
- Ваня, Ванечка, золото мое! - запричитала Оксана:
- Я кому сказал! Замолчи сейчас же!
Оксана затихла.
- Я спрашиваю, где хоронить будем?
- Иван просил: у березок, рядом с родителями его.
- Ты думаешь, что говоришь? Как его туда везти: лето, жара!
- Вот ты и отвезешь, если друг!
- Каким образом? На вашей машине, в цинковом гробу? Можно и так.
- Нет, не так, на вертолете.
- Что значит: «на вертолете», спецрейс, что ли? Кто разрешит?
- Деньги ... Я плачу - вы везете!
- И У тебя есть такие деньги? Ты знаешь, сколько это стоит?
- Не знаю, но сколько бы ни было, деньги будут!
- Хорошо, я узнаю, но нужно разрешение округа. Ты знаешь
маршрут. Место по карте покажешь?
- Могу, все могу, сама позвоню в округ Цветкову.
- Какому Цветкову? Его уже и след простыл, он где-то в Ленинграде, в академии работает.
- Позвоню Попову в Москву.
- Александра Васильевича я сам отлично знаю, но и он тут не
поможет. Нужно на месте решать. Сделаем так: ты идешь в госпиталь, берешь свидетельство о смерти и потом в военкомат, они обязаны выдать деньги на похороны, а я буду решать в части. Сколько туда, примерно, километров?
- По дороге - около тысячи.
- Значит, километров восемьсот, в два конца - полторы тысячи. Это шесть часов аренды! Ничего себе!
- Анатолий, выбивай разрешение, мы дом в Крыму продали, деньги есть!
- Ну ладно, я пошел.
Оксана сделала все так, как говорил Силин, но, по-своему решению, съездила еще и в Одессу. Ефим Исаакович заколачивал ящики.
- Господи, что с вами, Оксана Ивановна, вы же совсем другой стали, слышали мы, слышали про Молдавию, но чтобы так ...
- Мужа моего, Ивана, убили, - не удержалась Оксана и заревела.
Зубной техник. не ожидая такой сиены, забегал между ящиками, никак не мог найти кружку, чтобы налить воды.
- Сейчас, сейчас, успокойтесь, Оксана Ивановна. Вот садитесь на этот ящик, я сейчас.
Выпив несколько глотков, Оксана затихла, всхлипывая.
- Вот привезла последние, - показала она, вынимая из сумочки несколько золотых монет, - деньги нужны.
Ефим, даже не посмотрев на монеты, засеменил в другую комнату. Долго громыхал там ящиками, звенела посуда, наконец, он вынес большой сверток.
- Вот все, что осталось, нам они теперь не нужны, завтра отплываем. Берите, они кроме газеты еще и в пакет завернуты, даже в воде не пропадут.
- Да нам сейчас платить надо, спасибо, и дай вам Бог всего хорошего, а мне надо уезжать. Прощайте.
Обнялись, трижды поцеловались.
А через полтора часа увозил дизель Оксану обратно, в Тирасполь. Поезда еще в Молдавию ходили.
Силин не на шутку расстроился, не найдя дома Оксану. Никто
не знал, где она. Уже стемнело, когда она вошла в квартиру. - Это как называется?! - почти закричал Анатолий.
Оксана молча вынула из сумочки сверток и, протянув, сказала: - Вот деньги.
- Кого извещать надо о смерти?
- Никого, все живут слишком далеко, чтобы приехать, да и
чем они помогут? После той телеграммы я подробное письмо отослала, жалко Виктора Ивановича, но так сложилось, что мы не смогли его проводить в последний путь. Как насчет спецрейса?
- Если деньги есть, все можно уладить.
Через три дня погрузили гроб с Иваном и «тойоту» в грузовой отсек МИ-б-го. Разбежавшись по бетонке, тот медленно оторвался от молдавской земли и взял курс на северо-восток. Прощай, Молдова!
Почти три часа ревели мощные двигатели вертолета. Оксана с Егоркой сидели в грузовом отсеке, рядом с закрепленными стальными тросами двухосной телегой, на которой стоял гроб, и светло-серой «тойотой»
Силин неоднократно забирал к себе в пилотскую Егора, а Оксана все сидела и сидела рядом с гробом того, кому хотела посвятить всю свою жизнь и с которым прожила так мало.
Егорка будто бы и не понимал, что происходит, он, вначале, безразлично смотрел по сторонам, а когда Силин привел его в первый раз в пилотскую кабину и усадил в штурманское кресло, стал с _ восхищением смотреть на сотни приборов, ручек, тумблеров и только потом, посмотрев через стекла кабины вниз и по сторонам, сказал:
- Красота-то какая! А земля где же?
- Так земля отсюда не видна, облачность. Вот пройдем, там и земля покажется.
- Вижу, вижу, вон там, внизу, квадратики! А это что?
- Дороги, реки, лесные насаждения.
- Прямо как на глобусе, только не круглое.
-Нравится?
- Еще как! Вот красота-то, а солнце, солнце-то в радуге, все блестит, сверкает.
- Это мы только что в облачности шли, и винт был мокрый, он и разбрызгивает туманную пыль, - вот тебе и радуга.
- А мы высоко сейчас?
- Да нет, не очень. Всего-то километр, не больше.
- Отведите меня к мамке, ей там одной скучно и страшно.
И так повторялось несколько раз. И каждый раз Егор замечал все новое и восхищался все больше и больше.
Силин не успокаивал больше Оксану, да и говорили они мало, а приведя последний раз Егорку из кабины в грузовой отсек, все же не выдержал, сказал:
- Я не знаю, как сложатся дальше наши судьбы. Вы уедете в Голодаевку, а потом в Воронеж, но я тебе хочу сказать, и запомни это: все сделай, чтобы Егорка стал пилотом, нутро его для этого приспособлено, он рожден летать, душою - летчик.
- Господи, Анатолий, о чем ты сейчас говоришь, разве об этом надо?
- И об этом тоже, жизнь не остановится, через каких-то двадцать минут мы пойдем на снижение, а через два часа расстанемся. Я вернусь обратно, а вы пойдете своей дорогой, но то, что я сказал, ты запомни, пожалуйста!
А Егорка все смотрел и смотрел в иллюминатор, пока вертолет не стал снижаться.
- Мамка, смотри, там, слева дорога, а внизу, правее, маленькая роща. Это там, да?
- Прилетели мы, Егорушка, запомни это место, оно было, есть и останется на всю нашу жизнь святым для нас. - Подняв огромный столб пыли, вертолет плавно приземлился метрах в десяти от березок. Открыв задний люк, военные выкатили вначале телегу с гробом, а потом Силин, сев за руль, выгнал машину.
Могилу копали экипажем, вначале сразу все четверо, потом меняясь по двое. Когда все было сделано, открыли крышку. Иван страшно изменился за это время. При всем желании его никто бы не узнал. Стали прощаться.
Егор, испуганно озираясь по сторонам, вцепившись в руку матери, подошел к гробу. Силин взял его и поднял, видимо, для того, чтобы сын склонился над отцом. Но мальчик так напрягся, отворачиваясь, что кто-то сказал:
- Отпусти ты малого, зачем ему это?
Оксана не плакала, она, наклонившись, прошептала:
- Прощай, Ванечка, золото ты мое ненаглядное, даже такого я тебя не бросила, - и, погладив забинтованную голову мужа, поцеловала его в лоб.
Высоко в небе завис жаворонок и пел так тоскливо и так жалостливо, что даже военные, прошедшие Афган, неоднократно рисковавшие жизнью, молча стали вытирать слезы. А Силин, посмотрев в небо и увидев маленькую серенькую дрожащую точку, сказал:
- Нет тут полкового оркестра, некому сыграть тебе, Ваня, гимн родного государства, так пусть же эта песня жаворонка и будет твоим гимном, а нашей прощальной песней.
Опустили гроб, первые комочки глины бросили Оксана и Егор, потом Силин, И застучала донская земля о крышку гроба, будто залпы траурного салюта. И ушел в вечность Иван Егорович Исаев, простой русский человек, майор Советской армии, прошедший через все испытания своего времени и в конце оказавшийся его жертвой. Мир праху его.
А в небе все пел и пел жаворонок, трещали в траве кузнечики, слабый ветерок теребил листья берез и шуршал травой. Потускневшее солнце клонилось к закату.
Оксана и Егор, простившись С военными, отошли к «тойоте».
Взревела винтокрылая машина и, дрогнув, покатилась по чернозему, раздавливая колесами и превращая его в темно-серую пыль, которая поднималась под давлением тугих воздушных потоков и повисла над степью почти черным туманом.
Наконец, серая громадина оторвал ась от земли и, сделав круг над могилами, ушла на юго-запад, все уменьшаясь и уменьшаясь в размерах. И опять тишина, замолчал даже жаворонок.
- Пойдем, Егорка, нам еще, почитай, сорок верст ехать, а скоро вечер.
Но мальчик вдруг запротивился:
- Мне п-папу жалко, к-как же он тут без н-нас, н-нельзя так его бросать, мамочка! Он нас никогда не бросал!
Где-то далеко крикнула ворона, за ней другая, третья и над степью, закрывая солнце, черной тучей-тенью поползла огромная стая горластых нахальных птиц. Они, опускаясь все ниже и ниже, неистово горланя и махая траурными крыльями, опустились на пахотное поле и слились, с ним.
И опять тихо - ни звука. Высоко в небе появились почти белые кучерявые облака, они молочной пеной наползали на солнце, превращая его из ослепительно-яркого в бледно-желтоватый круг, окруженный светло-оранжевым ореолом.
По асфальтобетонной дороге все так же неслись на больших скоростях автомобили, но слабый ветерок, подувший со стороны акациево-березовой рощи, уносил все звуки, и казалось, что вовсе не по собственной воле несутся грузовики и легковушки, а словно по чьему-то велению с большой скоростью передвигаются эти разноцветные машины по почти серой дорожной полосе. И вдруг все машины остановились. Оксана с Егором, вначале ничего не заметившие, подходили к «тойоте», когда раздался мощный хлопок и, словно купол раскрывшегося парашюта на огромной высоте, оставляя бледно-туманный след, двигался по небу приплюснутой формы шар. Он шел ниже кучевых облаков и потому очень четко просматривался. Из автомобилей выходили люди и, махая руками, что-то говоря между собой, все показывали на небо.
Первым шар увидел Егор.
- Мамка, смотри, шарик, это он меня возил в тайгу, а мне папка не верил. Спрячемся, спрячемся, а то они меня опять увезут! - и мальчик потащил мать к машине и первый заскочил в нее.
- Да что ты?! Господь с тобою, какой такой шарик?!
- Смотри же вон туда! - показал Егор в сторону солнца.
- Вижу, вижу, ну и что, может, это самолет очень высоко идет,
даже полоса остается.
- Нет, нет! Я знаю, это он!
- Да кто - «он»? Что ты говоришь?
Но в это время раздался на такой высокой ноте писк, что Оксана замолчала, а внутри у нее все похолодело.
А писк все нарастал и нарастал, стал дополняться каким-то шипением, и со стороны рощи взметнулась с огромной скоростью искрящаяся, словно раскаленный металл, стрела и унеслась в сторону сверкавшего в лучах солнца шарика.
- Господи Иесусе, - прошептала Оксана, - перекрестись, Егорка, может это папки нашего душа унеслась в космос.
Мальчик очень серьезно перекрестился и еле слышно прошептал: - Да святится имя твое, да будет царствие небесное тебе и во веки веков, аминь.
По бетонке снова понеслись автомобили, на пахоте лениво каркнула ворона, а совсем рядом, почти у колодезного сруба, еле слышно пропищал суслик: «Пик-пик, пик-пик, пик-пик>, - неслось оттуда.
- Надо ехать, Егорка, - сказала Оксана и запустила двигатель.
- Прощай, папочка, я к тебе буду приезжать часто, - громко сказал Eгop.
- Конечно, будем, - тихо сказала Оксана, - как бы не сложилась наша судьба.
Натруженно гудя, «тойота> рыкнула несколько раз и, нахрапывая и стуча клапанами, потащила серый прицеп по еле заметному проселку. «Неужели тут, действительно, никто не ездит? - подумала Оксана, - Если такая дорога будет до самой Голодаевки, то в три часа не уложиться.» И все же, миновав несколько безлюдных притихших хуторов, уже в сумерках, «тойота> выскочила на грейдер и понеслась, оставляя за собой клубы серой пыли, туда, где еще белело небо, где совсем недавно скрыл ось солнце, куда умчался сверкающий белизной шарик, оказавший неизгладимое впечатление на Оксану.
А Егорка спал, свернувшись калачиком на заднем сиденье. «Намучился, бедный, - подумала Оксана, - что ждет его впереди? Вот и в школе почти год пропустил. А как там Андрейка с Оксаной? У Нины отпуск заканчивается. Надо завтра же выезжать в Воронеж.
Так, задумавшись, Оксана даже не помнила, когда включила фары и, миновав большое и красивое село Миллерово и полуразвалившуюся Каменку, нажимая на газ, понеслась по ровной, словно асфальтной, грунтовой дороге в сторону Голодаевки.
Уже наступила ночь, когда она увидела синий заборчик своего дома. На улице не было видно ни души. Хотя фонари и освещали ближайшие дома, Оксана ничего не видела. Она вышла из машины, открыла ворота и загнала «тойоту» во двор. Выключила двигатель, и сразу же зажегся свет на веранде. Там показалась женская фигура.
- Здравствуйте, Марина Анатольевна, - почему-то тихо сказала Оксана.
Женщина метнулась в ее сторону.
- Здравствуй, миленькая, здравствуй, родненькая, заходите, а я-то слышу - мотор работает, а потом и свет увидела. Зови всех, заходите, я сейчас чайку поставлю, - и Урминская довольно резво скрыл ась за дверью.
- Егорушка, приехали мы, давай, пойдем, ты уже большой, я не донесу. Давай, ножками, вот так, вот так, вот и хорошо, вот и дома мы. Тут твоя бабушка жила.
Егор никак не мог понять, где он, но потом медленно побрел, держась за руку матери.
Урминская уже поставила на плиту кастрюльку, чайник. Сама, стоя у стола, нарезала хлеб.
- А я вам письмо написала, ждала-ждала ответа, а вы вот сами пожаловали. Сколько же – год, два прошло? А Ваня? Пусть идет, никто в машине ничего не тронет, - тут деревня, - все говорила и говорила Марина Анатольевна, не поворачиваясь, но потом, мельком взглянув на стоящих у порога Оксану и Егора, удивленно застыла с ножом в руках.
- Ты почему такая ... , что-то случилось? Господи, что же это я ... , миленькие вы мои!
Уже под утро, рассказав друг другу все, женщины начали укладываться спать.
- Да, у всех горе, я думала, только у меня. Письмо когда писала, на вас и надежда вся была, а теперь ... Родственников у меня никаких.
- А сколько им-то? В кроватке, вроде, совсем малые.
- Так вот в третий класс обоим ... А может, возьмешь их, Оксана? Христом Богом тебя прошу, я, пока жива, помогать буду, но чувствую, не проживу долго: гипертония - вещь серьезная, мы-то с тобой понимаем. А документы я все оформлю. На них пенсия положена до восемнадцати лет. Понимаю, своих трое, да эти. Ох, горе ты, горюшко! Куда же им, бедным?
- Ладно, Марина Анатольевна, давайте ложиться, уже петухи кричат.
И действительно, где-то далеко еле слышно пропел петух, ему откликнулся другой. В притихшей комнате четко прослушивалось тиканье небольших настенных часов.
- Отец-то у них был отличный парень, правда, ему в жизни с самого начала не повезло: детдомовец он, а тут вот такая трагедия. Хорошо, что хоть близнята у меня тогда были, а то дочь с зятем, приобщая детей, норовили всей семьей за сеном ездить, вот и раздавила бы всех эта черная громадина.
- А где они жили? - спросила Оксана, когда свет был погашен и где-то, совсем рядом, прокричал снова петух.
- Недалеко от Неклиновки, на хуторе, хуторок красивый, прямо как в сказке.
- Нет, не была там, жаль, прожила тут почти семнадцать лет,
а даже своей области хорошо не знаю.
Тихо стучали ходики.
- Еще все увидишь, все узнаешь, твоя жизнь еще в расцвете.
- Да не скажите, сорок три стукнуло, а как звать-то мальчиков?
- Петр и Павел, - отец у них моряком служил в Петропавловске на Камчатке, вот и решили в честь города.
Замолчали. Оксана старалась уснуть и не могла. Все перепуталось в голове: Егорка, загадочный диск, свист - будто кто-то запустил со стороны рощи ракету. Даже шипенье такое. А вот теперь - чужое горе. «Забрать детей? Тогда надо забирать и Урминскую, а как же с домом? А чего, может, это один из выходов, вдвоем будет веселее, все-таки два врача», - и Оксана, ощущая монотонный звон в ушах, то ли от усталости, то ли от долгого гула моторов, незаметно для себя уснула.
Комментариев нет:
Отправить комментарий